Берлин – Мекка: духовный путь Мухаммада Асада (часть 2)

0
130

«Дорога в Мекку»

В книге «Дорога в Мекку», увидевшей свет в 1954 году, Асад предлагает читателям почти 380 страниц увлекательного текста, в котором он повествует о своей единственной любви всей жизни – исламе. Это простая история, пишет он, «история одного европейца, открывшего ислам, и о том, как он вливался в мусульманскую общину». Он написал ее в ответ своим западным коллегам в Нью-Йорке, озадаченным тем, что он принял ислам и назвался мусульманином. Рассказанная богатым и прекрасным языком, эта история охватывает жизнь Асада, начиная с детства, проведенного во Львове в 1900-х годах, и заканчивая последней поездкой в Аравию в 1932 году. Он касается разных тем: путешествий в пространстве и странствий духа, географических открытий и открытия глубокого внутреннего упадка человека.

«Дорога в Мекку» показывает нам законченный портрет человека в поисках приключений и истины. Отчасти это духовная автобиография, отчасти – изложение интуитивных воззрений автора на ислам и арабов, и при этом — увлекательные путевые заметки. В ней захватывающие приключения перемежаются с моментами размышлений, живописным повествованием, блестящими описаниями и яркими эпизодами.

«Дорога в Мекку» — это, прежде всего, человеческая история, история современного человека с его беспокойством и одиночеством, страстями и притязаниями, радостями и печалями, тоской и преданностью, замыслами и всеми человеческими достоинствами и недостатками. Автор предстает перед нами блестящим рассказчиком, проницательным наблюдателем, глубоко очарованным увиденным, проникнутым невероятным интересом к жизни и глубоко религиозным человеком. Определенно, он триумфально выполнил свою задачу: всякий, кто прочел книгу, безусловно, станет лучше понимать ислам. Оставив должность посланника Пакистана в ООН, чтобы посвятить себя написанию «Дороги в Мекку», с ее публикацией он стал посланником ислама на Западе и среди отчужденных интеллектуалов и молодежи в мусульманском мире.

Как в любой классике, в «Дороге в Мекку» есть фрагменты, которые никогда не утратят своей прелести, сколько ни читай. Это потрясающее свидетельство глубины религиозного чувства автора и его мастерского владения пером. Например, непревзойденное ностальгическое описание паломничества прошлых времен:

«Недалеко отсюда, спрятанная от моих глаз посередине безжизненных пустошей и холмов, лежит долина Арафат, где раз в год собираются все паломники, прибывающие в Мекку, в напоминание о Последнем Собрании, когда человек будет отвечать перед своим Творцом за все, что он сделал в жизни. Как часто я сам здесь стоял, с непокрытой головой, в белом паломническом одеянии, среди множества таких же паломников с трех континентов с непокрытой головой и в белых одеждах, с лицами, обращенным к Джабал ар-Рахмат – Горе милосердия, которая возвышается над пустынной долиной – ожидая ночь и день и размышляя об этом неизбежном Дне, когда “вы предстанете, и ни одна ваша тайна не останется сокрытой”…

И когда я стою на вершине холма и вглядываюсь в невидимую долину Арафат, голубеющую в лунном свете, такая мертвая мгновение назад, она вдруг оживляется потоками всех человеческих жизней, протекающих через нее, и наполняется потусторонними голосами миллионов мужчин и женщин, которые проходили или проезжали между Меккой и Арафатом за тринадцать сотен паломничеств в течение тринадцати столетий. Их голоса и шаги, голоса и шаги их животных пробуждаются и снова звучат; я вижу, как они идут пешком и едут верхом и собираются вместе – все эти мириады паломников в белых одеждах за все тринадцать столетий; я слышу звуки ушедших дней; я вижу крылья веры, которая собрала их на этой каменисто-песчаной земле, и там, где, кажется, лежит пустыня, снова бьется тепло жизни, перетекшей по дуге веков, и мощный порыв ветра ввергает меня в эту орбиту, и рисует мои ушедшие дни в настоящем, и я снова несусь верхом через долину – несусь через долину громовым галопом, среди тысяч и тысяч бедуинов, одетых в ихрам, возвращающихся из Арафата в Мекку – крошечная частица этой ревущей, сотрясающей землю, неодолимой волны бесчисленных скачущих дромадеров и людей со знаменами своих племен на длинных древках, бьющихся на ветру, как барабаны, и воздух разрывается от их боевого клича: “Йа равга, йа равга!” — так племя атайба взывает к своим предкам, им отвечают харбы: “Йа ауф, йа ауф!”, и почти вызовом раздается “Шаммар, йа шаммар!” с крайнего правого фланга колонны.

Мы мчимся во весь опор, летим через долину, мне кажется, что мы летим вместе с ветром, охваченные счастьем, бесконечным и безграничным… и ветер кричит мне в уши дикую оду радости: “Больше никогда, больше никогда, больше никогда ты не будешь чужаком!”.

… Кто-то в нарастающем войске сменяет боевой клич на клич веры: “Мы братья тому, кто покорился Богу!”, его подхватывает другой: “Аллаху Акбар! — Бог Велик! Один Бог Велик!».

И ему вторят все племена. Это больше не бедуины Наджди, наслаждающиеся своей родовой гордостью: это люди, знающие, что божественные тайны ждут их… ждут нас… Среди оглушительного топота тысяч бегущих дромадеров и хлопанья сотен знамен, их крик перерос в триумфальный рокот: “Аллаху Акбар!”.

Мощными волнами он разносится над головами тысяч всадников, над широкой долиной во все концы земли: “Аллаху Акбар!”. Эти люди возвысились над своими маленькими жизнями, теперь со своей верой они все как один устремились к одному неведомому горизонту…

Запах разгоряченных тел дромадеров, их хриплое тяжелое дыхание, топот бесчисленных ног, людские выкрики, лязг прикрепленных к седлам винтовок, пыль и пот, разгоряченные возбужденные лица вокруг меня – и неожиданная радостная тишина у меня внутри.

Я поворачиваюсь в седле и вижу позади себя струящуюся волнующуюся массу из тысяч всадников в белом, а над ними мост, который я только что перешел: он кончался сразу за мной, а его начало уже потерялось в тумане расстояния».

В другом примечательном отрывке Асад описывает свою глубокую преданность Пророку (мир ему и благословение) и чувство удивительного духовного присутствия Пророка над Мединой:

«Я вхожу в город и иду через огромную открытую площадь аль-Манаха к стене внутреннего города; под тяжелой аркой Египетских ворот, где менялы позвякивают золотыми и серебряными монетами, я вхожу на главный рынок – улицу не шире 12 футов, где теснятся лавки, вокруг которых пульсирует своя маленькая, но активная жизнь.

Продавцы бодрыми прибаутками нахваливают свой товар. Глаз прохожего привлекают яркие головные уборы, шелковые шали и халаты из узорчатой кашмирской шерсти. Серебряных дел мастера сидят на корточках над стеклянными сундучками с бедуинскими украшениями: ручными и ножными браслетами, ожерельями, серьгами. Продавцы благовоний выставили сосуды с хной… Потоки людей текут в обоих направлениях, жители Медины и остальной Аравии и – так как недавно закончилось время паломничества – изо всех стран от Восточной Индии до Атлантического океана, от Астрахани до Занзибара: но несмотря на множество людей и узкую улицу, здесь нет торопливой суматохи, никто не суетится и не толкается: Медина не знает спешки.

Но что кажется еще более странным – это то, что, несмотря на великое разнообразие человеческих типов и костюмов, на улицах Медины нет экзотической мешанины: внешняя разнородность бросается только в глаза придирчивого наблюдателя. Мне кажется, что все эти люди, которые живут в городе или даже остановились здесь на время, очень скоро впадают в то, что можно назвать общим настроением, а значит, и поведением, и это читается даже по лицам: ибо все они попадают под чары Пророка, чьим когда-то был этот город и чьими гостями они теперь являются…

Даже через тринадцать веков его духовное присутствие почти так же живо, как и тогда. Только благодаря ему это скопление деревушек, ранее называвшееся Ясрибом, превратилось в город, любимый всеми мусульманами до сего дня как никакой другой город в мире. Его даже не называют своим именем: уже более тринадцати веков о нем говорят “Мадина ан-Наби” – “город Пророка”. Уже более тринадцати веков здесь сосредоточено столько любви, что все формы и движения здесь приобретают какое-то родственное сходство, а все внешние различия претерпевают некую модуляцию, подчиняясь общей гармонии.

Здесь всегда испытываешь счастье гармонии единения… Никогда ни один город не был столь любим из-за одной-единственной личности, никогда ни один человек, умерший более тринадцати веков назад, не был предметом столь сильной личной любви столь многих людей, как этот, который лежит под сенью великого зеленого купола.

Именно потому, что это был всего лишь человек, потому что он жил как другие люди, испытывал такие же радости и страдания человеческого существования, те, кто его окружают, ощущают к нему такую любовь.

Эта любовь пережила его смерть и живет в сердцах его последователей как лейтмотив для мелодии, построенной во множестве тональностей. Он продолжает жить в Медине. Об этом говорит каждый камень этого древнего города. Это почти что можно потрогать руками, но этого не передашь словами…».

 

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Пожалуйста, введите ваш комментарий!
пожалуйста, введите ваше имя здесь